Не переживайте так за меня, если цену не упадут , добавлю . Жирок еще имеется.
Сестра без хаты не останется.Просто хотел воспользоватся моментом.
-- Что? -- крикнул инженер, багровея. -- Двадцать
рублей? За прекрасный гостиный гарнитур? Мусик! Ты
слышишь? Это все-таки псих! Ей-богу, псих!
-- Я не псих. А единственно выполняя волю пославшей
мя жены...
-- О, ч-черт, -- сказал инженер, -- опять ползать начал.
Мусик! Он опять ползает!
-- Назначьте же цену! -- стенал отец Федор, осмотрительно
биясь головой о ствол араукарии.
-- Не портите дерева, чудак вы человек! Мусик, он,
кажется, не псих. Просто, как видно, расстроен человек
болезнью жены. Продать ему разве стулья? А? Отвяжется?
А? А то он лоб разобьет.
-- А мы на чем сидеть будем? -- спросила Мусик.
-- Купим другие.
-- Это за двадцагь-то рублей?
-- За двадцать я, положим, не продам. Положим, не
продам я и за двести... А за двести пятьдесят продам.
Ответом послужил страшный удар головой о драцену.
-- Ну, Мусик, это мне уже надоело.
Инженер решительно подошел к отцу Федору и стал
диктовать ультиматум.
-- Во-первых, отойдите от пальмы не менее чем на три
шага. Во-вторых, немедленно встаньте. В-третьих, мебель
я продам за двести пятьдесят рублей, не меньше. Такую и
за триста не купишь.
-- Не корысти ради, -- затянул отец Федор, поднявшись
и отойдя на три шага от драцены. -- А токмо во исполнение
воли больной жены.
-- Ну, милый, моя жена тоже больна. Правда, Мусик,
у тебя легкие не в порядке. Но я не требую на этом
основании, чтобы вы... ну... продали мне, положим, ваш
пиджак за тридцать копеек...
-- Возьмите даром, -- пропел отец Федор.
Инженер раздраженно махнул рукой и холодно сказал:
-- Вы ваши шутки бросьте. Ни в какие рассуждения я
больше не пускаюсь. Стулья оценены мною в двести пятьдесят
рублей, и я не уступлю ни копейки.
-- Пятьдесят! -- предложил отец Федор.
-- Мусик! -- сказал инженер. -- Позови Багратиона.
Пусть проводит гражданина!
-- Не корысти ради...
-- Багратион!
Отец Федор в страхе бежал, а инженер пошел в столовую
и сел за гусика. Любимая птица произвела на Брунса
благотворное действие. Он начал успокаиваться.
В тот момент, когда инженер, обмотав косточку папиросной
бумагой, поднес гусиную ножку к розовому рту, в
окне появилось умоляющее лицо отца Федора.
-- Не корысти ради, -- сказал мягкий голос. -- Пятьдесят
пять рублей.
Инженер, не оглядываясь, зарычал. Отец Федор исчез.
Весь день потом фигура отца Федора мелькала во всех
концах дачи. То выбегала она из тени криптомерий, то
возникала она в мандариновой роще, то перелетала через
черный двор и, трепеща, уносилась к Ботаническому саду.
Инженер весь день призывал Мусика, жаловался на
психа и на головную боль. В наступившей тьме время от
времени раздавался голос отца Федора.
-- Сто тридцать восемь! -- кричал он откуда-то с неба.
А через минуту голос его приходил со стороны дачи
Думбасова.
-- Сто сорок один, -- предлагал отец, -- не корысти
ради, господин Брунс, а токмо...
Наконец инженер не выдержал, вышел на середину веранды
и, вглядываясь в темноту, начал размеренно кричать:
-- Черт с вами! Двести рублей! Только отвяжитесь.
Послышался шорох потревоженных бамбуков, тихий
стон и удаляющиеся шаги. Потом все смолкло.(с) ДС