Перейти к содержимому





- - - - -

ПАЦАНЫ МОЕГО ПРИЗЫВА

Опубликовал: Рерих, 09 Май 2008 · 171 Просмотров

Пацаны моего призыва стоят перед глазами взводом безымянных рекрутов, в одну шеренгу, как на аллее воинского кладбища, но под иными надписи все же сохранились. Редкостные встречались совпаденья. Один был Кузьма Прохорович Пятков – не угодно ли! Голову имел тыквенную, с выпирающими лобными шишаками, брови были едва намечены тусклой поросячьей щетинкой; нос, как полагается, притворялся картошкой, а зубы, когда рот до ушей, молодецки чернели, напрочь скуренные махоркой. В общем, старший сын мельника, всегда будто присыпанный бесцветной пыльцой своего честного ремесла. Он был семирек Черкасской линии, где села имели веселые, опереточные названия: Покатиловка, Тополевка, Калиновка. Казалось, что Кузьма Прохорович Пятков нетерпеливо избежал беспомощного младенчества, а сразу уродился вполне заматерелым, годным на все мужичком с крепким бочонком тулова, поместительным животом, мощными ножищами и длинными обезьяньими мослами, где на ладонных костяшках, по которым дети учат названия месяцев, наросли губчатые мозоли от нескончаемых деревенских драк. У него и говор был какой-то чудной: замполита, не имея и в мыслях ерничать, называл «пол-литруком», а казахов на совсем старый лад – «казаками», с удареньем на втором «а».

Кузьма Прохорыч всерьез задружбанил с малохольным Мишаней Кедровым, состоявшим из несуразно длинного тела и сомнительных ног, кривизну которых не прятали даже галифе. В середине его лошадиного рыла, густо усыпанного красным перцем веснушек, вызывающе торчал решительно неуместный орлиный шнобель, оловянные его глазенапы дружно жили у самого переносья, рта же у Мишани будто и не было вовсе, так крепко и горестно он был всегда сжат. Голос у него имелся глухой, нутряной, более всего похожий на последний стон какого-нибудь неразговорчивого зверя в тот горький миг, когда ему перерезывают горло. Услышав свою фамилию в пронзительном исполнении командира, Мишаня обморочно бледнел, стекленел очами, коротко переминался с ноги на ногу, потом судорожно шмыгал носом и только после этого отзывался, выдыхая в мир свое овечье «я» - оно звучало будто из под подушки, которой злодейка-мать душит обременительного младенца.

И вот Кузьма с Мишаней угодили в комендантский патруль. Это, вообще, для салаг большая радость – шляться по городу в «парадке» с болтающимся на ремне штык-ножом и красной повязкой на рукаве. Мишаня в этом облачении стал еще более нелеп, к тому же фуражка ему оказалась велика и проваливалась до самых ушей, а от волненья он так вспотел, что темные пятна подмышками выступили даже на плотном кителе. Начальником патруля им дали прапорщика Брусенко, пожилого, тихого дядечку. Он более всего походил на бухгалтера, поскольку и был им, служа в гарнизонной финчасти. Обычно его не трогали, но тут заболел назначенный раньше офицер, и Брусенко пошел на замену, так что они с Мишаней оказались в патрулировании новички, а Кузьма уже хаживал и потому воробей был стреляный.

Служба им выдалась спокойная, самовольщики не попадались. Мишаня по обыкновению молчал, Брусенко тоскливо цыкал порченым зубом, разболевшимся после мороженного, а Кузьма томился от скуки. Уже в сумерках они еще раз свернули в городской парк, прошлись по центральной аллее и в самом ее конце узрели писающего в кустах нетрезвого мужчину. Кузьма Прохорыч воспламенился и взял командование на себя. «Мишаня, – резко выкрикнул он, - вперед и к бою!». Мишаня окаменел, качнулся, шмыгнул и мелкой рысью затрусил к писающему человеку, но в паре метров от него остановился и растерянно обернулся. Он не знал, что делать дальше. Обеспокоенный Брусенко деликатно посоветовал: сделайте замечание! Какое, там, на хрен, замечание, возмущенно прохрипел Кузьма. (Было такое развлечение у солдатиков в патруле: завидев отливающего бедолагу, подскочить к нему сзади, стащить с него головной убор и подставить под струю мочи). Фуру подставь, мудило, не унимался Прохорыч, фуру! Мишаня, наконец, понял, молодецки кивнул, шмыгнул, сорвал с головы свою собственную фуражку и решительно сунул ее под соломенную пену изумленного алкаша…

…Дело было в начале девяностых, Союз нерушимый уже больше года лежал в беловежских сугробах. Я оказался в католической столице Германии, в Фульде. В пивнушке познакомился с одутловатым, рыжим и белоглазым капитаном бундесвера, разговорились. Я вспоминал свою армию и начальника карагандинского гарнизона подполковника Гидалевича. Райнер пригласил меня погостить в свою часть – на дворе была «перестройка», все можно! Я не отказался. Поехали.

Он расквартировал меня в офицерской общаге, в опрятном, как монастырская келья, кубрике с двумя металлическими койками, накормил в солдатской столовой, где подавали перченый гуляш и ванильное молоко, а потом удалился по делам службы. Я вышел побродить. Был конец пятницы, золдатен унд унтер-официрен, как объяснил мне Райнер, разъехались по домам, в части оставался только суточный наряд. В автопарке стояли броневики, танкетки и тупорылые грузовики времен войны с железными крестами на бортах. Внутри у меня как-то похолодало. Может, это был какой-то военный музей под открытым небом? Черт знает что. Я решил вернуться в общагу. Плац был огромный, как аэродром. По его периметру ползла патрульная пара – мне навстречу. В «натовских» касках, с винтовками «М-16». С идиотской убежденностью я вдруг представил, что сейчас они подойдут, скажут «хальт» и шлепнут меня из двух стволов наповал. Патруль приблизился и замедлил шаг. Оба походили на типичных «фрицев» из плохого кино «про войну». Один из них, коренастый, крепкий, белобровый, уже довольно скалился, обнажая прокуренные зубы; второй, кривоногий, носатый и рыжий, сумрачно буравил меня маленькими глазками, простужено шмыгая. Патруль поравнялся со мной и остановился, развернувшись в мою сторону. Шандец, обреченно звякнуло в голове.

«Гутен таг», - сказали служивые и потопали себе дальше.

Хорошо, что мне не пришло в голову помочиться на скаты этих чертовых грузовиков с черно-белыми крестами на бортах…

  • 0



Ничего. Поскулит и успокоится. И не заметит, как прервется уже во второй раз пуповина, на заметит, как станет взрослым мужчиной, воином, то есть крошечной, но отдельной особью, рядовым элементом расходного материала истории, которая, как ни посмотри, есть прежде всего история войн.


Ведь Вы же понимаете, что просто экстраполируете свой индивидуальный опыт на весь мужской род, зачем, спрашивается? Поверить не могу, что Вы всерьез считаете, что только в армии возможно стать воином. Воин это ведь не профессия, а способ бытия. И для того, чтобы перерасти в себе беззащитного ребенка совсем необязательно становиться экспертом по сборке АК и строевой подготовке. Вот например, альпинисты, как вы считаете, это воины? На мой взгляд, воины. А профессиональные спортсмены? А вот еще есть инструкция по тому как стать воином от К.Кастанеды, тоже, между прочим, неслабые испытания неофитам предлагаются. Война кругом в обыденной жизни, и, чтобы почувствовать себя здесь и сейчас на войне, надо обладать духом особого качества, который приобретается, конечно и в армии в том числе.
В доказательство своей позиции напомню о сотнях тысяч отслуживших, но так и не повзрослевших пацанов, всю оставшуюся после армии жизнь цепляющихся за мамкину (женину) юбку и представляющих себя, по мужски (во всех смыслах) несостоятельных, исключительно как жертву обстоятельств.

Pamuk
X

Размещение рекламы на сайте     Предложения о сотрудничестве     Служба поддержки пользователей

© 2011-2017 vse.kz. При любом использовании материалов Форума ссылка на vse.kz обязательна.